«И Христос промахивался с учениками»
Руслан Васильев считает, что быть маргиналом стало почетно Керлинг и бейсбол, отсутствие образования и тату баскетболисток, постановка оперы «Турандот» и однополые браки, расставание с «Прессболом» и сухой закон в редакции «Спортивной панорамы», Нерон и Джонатан Свифт, показательные отлупы и национальная сборная Беларуси по футболу, элитарные журналисты и халява, медиаэкстремизм и мемы, фанатская субкультура и плебс… Руслан Васильев ответил на вопросы Никиты Мелкозерова. — Вы пишете практически обо всем. Откуда такая мультиспортивность? — Все берет исток в семье. Это и гены, и воспитание, и интересы, которые культивировались родителями. Мои бабушка и дедушка были болельщиками. Моя мама — тоже. И вот во время сдачи своей первой сессии в консерватории, что не так просто, она отыгрывалась на фоно как можно быстрее. На выходе маму ждал дедушка. Они бежали в парк Горького, где на катке их уже ждала бабушка. Проводился матч «Торпедо» — «Спартак». Мама была фанаткойСтаршинова. И этот ремешок его шлема, который постоянно терся о подбородок, наверное, производил на нее неизгладимое впечатление. В то же время в Москве мои папа и еще один дедушка болели за тамошнее футбольное «Торпедо» — Стрельцов, Иванов… Поэтому когда в сетке вещания находилась спортивная трансляция, ее в доме все обязательно смотрели. У меня есть некоторые воспоминания об Олимпиадах-76. А начиная с 78-го, я помню все достаточно прочно. Ту же аргентинскую сборную по футболу назову по номерам хоть сейчас. От пятого номера, вратаря Филлола, до десятого — Кемпеса. Уже в 82 году, кстати, Кемпес играл под 11-м. Потому что с десяткой на спине выступал Марадона. — Интересно. — Родители с дедушкой и бабушкой имели глупость вывезти меня летом 1980 года в Анапу. Я провел все время отдыха на автовокзале. Не знаю, как сейчас, но тогда это было простое старенькое двухэтажное зданьице. Внутри, под потолком, на кронштейнах крепился телевизор. Меня уже знали, даже выносили стул, чтобы мне удобнее было смотреть. Сидя — не стоя. Вот там, изредка отлучаясь к морю и на прием пищи, и отдыхал. Так моя мультиспортивность, наверное, и сформировалась. Плюс раньше пребывание во дворе автоматически означало занятость каким-то спортом. Если не футбол, то волейбол. Если не волейбол, то «картошка». Если не «картошка», то пионербол. Просто так кататься на велосипеде тоже было невозможно. Обязательно устраивались гонки по периметру дворов с изображением из себя великого спринтера да последующими сломанными пальцами и руками. — Можно понять тягу к футболу и хоккею. Эти виды были, есть и будут популярными. А что до других? — Вот раньше декабрь для меня всегда ассоциировался с Красногорской лыжней. Мне много что интересно. Я бы сейчас с удовольствием написал о керлинге или бейсболе. В том же мировом керлинге сейчас очень много проблем. — Ваша мотивация любить керлинг? — Мне интересно. Любовь не по расчету. — Мотивируйте человека с базовыми спортивными интересами полюбить керлинг. — Это не моя задача. Если ты полностью равнодушен к керлингу, то убедить тебя любить этот вид за пять минут (тем более на словах, на пальцах) затруднительно. Мне же это интересно. Обычно, по-болельщицки: смотреть, предугадывать, какие решения примут спортсмены. Я, кстати, пробовал играть в керлинг и убедился, насколько это непросто. Физическая нагрузка очень серьезная. Плюс нужно иметь хорошую растяжку, постоянно путешествовать по площадке. То есть все, что делается хорошо, — это непросто. И когда некоторые говорят, мол, керлинг — занятие дворников… Ну, люди бывают ограничены в своих интеллектуальных предпочтениях. А иногда просто не хотят развиваться. Знаешь, говорят: для зеленых оливок и опер Вагнера нужно повзрослеть. Быть может, кое-кому нужно повзрослеть для керлинга. — Что вас сейчас интересует из спорта? — Все. — Но есть же какой-то приоритет? — Знаешь, немного наивно воспринимать спорт в отрыве от социума, от культуры, от политики. Я сошлюсь на Павла Якубовича, который в одном интервью повторил довольно известную мысль, дескать, когда он делал свои спортивные отчеты в «Знамени Юности», то не писал о футболе или хоккее. Он писал о том, что его волновало, проецируя данную эмоцию на какое-либо спортивное соревнование. — Наверное, надо обозначить, что нынешний главред «СБ. Беларусь Сегодня» раньше писал в «Знамя Юности» на тему спорта. — Да. Для меня лично очень памятным является журналистский реквием Якубовича по Александру Прокопенко. Тогда я служил в армии. И та заметка в «Знамени Юности» произвела на меня очень сильное впечатление. Плюс нужно отметить, что Якубович являлся очень сильным фельетонистом. Его спортивные материалы были пропитаны иронией и сарказмом. Лично для меня это очень ценно. — Фельетонов сейчас очень-очень-очень мало, возможно, их даже нет вовсе. — Потому что талантов мало. В журналистике в том числе. Только поэтому. Немногие решаются браться за такой жанр. Может, журналисты не уверены в своих силах. Может, боятся реакции. Даже не официальной, а тусовочной. — Отталкиваясь от вашей мультиспортивности, хочется спросить об узкой специализации. — Понимаю. Ты разделяешь мнение о том, что журналист должен углубленно заниматься чем-то одним? — Может, это формирует некоторую ограниченность, но да. — Ну, почему же? Ты ведь берешь у меня интервью и пока не задал ни одного вопроса о футболе. То есть ограниченность уже исключена. Но, на самом деле, все правильно. Тезис о необходимости узкой специализации абсолютно верен. Специализация труда — один из главных принципов капитализма. Если мы находимся в рыночной экономике, то, естественно, должны претворять этот тезис в жизнь. Капиталистическое общество обеспечивает очень высокий уровень «ням-ням», но ты заключаешь с ним своеобразный договор. По условиям которого делаешь не то, что хочешь, а то, что нужно конкретной системе экономических отношений. Вот я хочу написать, но не пишу про керлинг, ибо не смогу продать этот материал. Но на Западе давно поняли одну вещь. У этого правила есть исключение: оно не распространяется на творческие профессии. Причесывать одной гребенкой творцов не стоит. Принцип в данной ситуации очень простой: можешь — делай, не можешь — не делай. А разговоры о специализации… Посредственность всегда хочет ограничить талант, зажав его в какие-то рамки. Не надо. Думаю, искусственно установленные рамки ни к чему не приведут. Все зависит от уровня мастерства и профессионализма. От этого и надо отталкиваться. — А что не можете вы? Какой спорт вам непонятен? — Непонятен, хм-м… Я не буду писать об американском футболе. — Почему? — Для меня это очень тупая схематичная игра. Все прочерчено, для импровизации остается минимум возможностей. Хотя настоящие звезды от американского футбола (квотербеки) — именно те люди, которые решают некоторые эпизоды абсолютно нешаблонно… Да, за американский футбол я не возьмусь. — Что удивило вас в последнее время? — Бейсбол, когда я понял его правила. Знаешь, есть такая американская комедия «Взрыв из прошлого». Герои фильма были заперты в подземном бункере сроком на 30 лет. У них родился ребенок, которому отец объяснял на словах и на пальцах правила бейсбола. В 5 лет, в 16 — и дальше. И только потом, когда парень выбрался на поверхность… — И стал продавать карточки с бейболистами… — Да-да. Парень понял правила бейсбола только тогда, когда увидел его своими глазами. *** — Что скажете о газете «Спортивная панорама» в ее нынешнем виде? — «Спортивная панорама» развивается. Наши показатели не падают — растут. Редактор Рябинин сражается, мы боремся. Понемногу, по чуть-чуть, по микрону прибавляем. Поэтому я могу говорить о развитии. Но понимаешь, в чем вся штука: нашему государству совсем мало лет. И говорить с уверенностью о завтрашнем дне — значит быть большим оптимистом. Стабильность — это то, к чему идем, но отнюдь пока не пришли. Вот я не знаю, что будет со мной завтра, что будет с моей газетой осенью. И привычки в семье советские — есть запас продуктов. Держать холодильник и кладовую пустыми так и не привыкли, в чем, к слову, находим и удовольствие. Я уверен, что и ты не знаешь, что случится с вашим сайтом к октябрю. Еще слишком мало лет независимой Беларуси. А журналистские реалии вообще сложны. Частные структуры, бизнесмены не очень понимают значимость медиа. — Можно детализировать? — Широко известно о том, что некоторые предпочитают молчать, а не говорить. И при этом считают, будто так им будет лучше. Хотя подобным образом люди могут скрыть те или иные проблемы. Отсюда и выстраивается ментальное отношение к прессе. Кроме того, наши местные нувориши научились зарабатывать и копить, а вот тратить — еще нет. Инвестиций нет, отсутствуют интересные предложения. Тот же журнал «Динамо» мы с Сережей Канашицем выпускали, полагаясь на поддержку хоккейного клуба. А ведь неплохо, на мой взгляд, выходило, спасибо Юрию Бородичу. Но теперь о продолжении проекта речь пока не идет. — Пару слов про отношения между спортивными журналистами и героями их материалов. — Понимаешь, отношения должны быть рабочими. Иногда они получаются приятельскими или даже дружескими. Иногда враждебными. Это жизнь. Ведь ничего нового нами не придумано и не придумается. Ничего фантастического в Беларуси не происходит. Все как везде. Отношение к прессе зависит от конкретного человека. — Как часто вам приходилось сталкиваться с обидами спортсменов? — Знаешь, на последнем чемпионате мира по биатлону одна наша спортсменка сказала мне: «Вы использовали по отношению ко мне слово «закоперщица». Я не хочу быть закоперщицей. Я не тупая, но не знаю этого слова». Ну, ладно. Не будет она больше закоперщицей. Но в сложившейся ситуации важно другое. До того этой девоньке создали немного легендированный образ. И ни одного слова благодарности журналисты от нее не услышали. Зато теперь она не будет закоперщицей. Буду работать с Домрачевой. Она — девочка умненькая. Тем более каким-то боком моя семья имеет отношение к выступлениям Даши под белорусским флагом. — Что за «бок»? — Мой отец работал в одной творческой бригаде с ее родителями, тоже бывал наездами в Нягани. Хорошие, приятельские отношения проектировщиков и архитекторов. И когда Домрачевы собрались уезжать обратно в Минск, возникла вероятность, что Дарья могла и отказаться от выступлений. Но она уже показывала сильные результаты, ей нравилось, и было жаль так вот вдруг ставить точку. Ее родители обратились к моему папе, он ко мне, а уже я связался с Александром Михайловичем Беляевым, исполнявшим обязанности гостренера. Потом родители повезли Дашу в Раубичи на просмотр. У Александра Владимировича Попова на лоб полезли солнцезащитные очки. Он потом спрашивал: «У тебя еще есть?» А Домрачева — тоже очень непростой человек. Но она — умненькая девочка, что компенсирует непростоту тех же выходов на связь. Что же касается обид, я приведу тебе слова из раннего Высоцкого: «Ты даешь мне утром хлебный квас. Ну что тебе придумать в оправданье! Интеллекты разные у нас. Повышай свое образованье!» Да, да, да и еще раз да — спортсменам нужно повышать свое образование. — У вас был конфликт с женской сборной Беларуси по баскетболу. — Давай продолжим мысль об образовании. Меня просто поражала эта сборная, а эти девушки умиляли и умиляют. — Почему? — Не секрет, что им тоже придали статус легенд. Это было сделано умышленно, чтобы стране было чем и кем гордиться. Все правильно. Но факт того, что они относятся к себе абсолютно без иронии и воспринимают свою легендарность всерьез, конечно, поражает. — Дайте конкретный пример. — Есть одна нападающая. Она сейчас занимается фотосъемками. И есть у этой баскетболистки татуировка — надпись «Невозможное возможно». И это чуть ли не девиз команды. И она, по-моему, человек крещеный… И все молчат. «Невозможное возможно». Это не слова из песни Димы Билана, это слова Нерона. Среди злодеев у христиан Нерон занимает второе место после дьявола. Нельзя убить христиан, растерзать их львами, тиграми? Нерон отвечал: «Можно!» И мучил, и терзал, и убивал. И это накалывается себе на тело… То есть подобная татуировка — проявление отсутствия образования. — Вам не нравится само тату или его идейный посыл? — Нужно понимать историю лозунгов. Вот слушай. «Мы везде. Мы стремимся знать все». Прекрасный лозунг? — Хороший. — Казалось бы, для газетчиков просто великолепный. Но это девиз ЦРУ. Центрального разведывательного управления США… Или ты идешь по улице и встречаешь девчонку, а у нее тату — «Каждому свое»? Какие мысли тебе придут в голову? Или «Работа делает человека свободным»? После того как ими пользовались фашисты, обращение с этими штампами должно быть аккуратным. Знаешь, мне очень обидно, что у меня так и не состоялось персонального обстоятельного интервью с Андреем Михневичем. Я считаю его умнейшим человеком. Жаль, что мы не общались детально. Но чаще жалеть не о чем. Повторяю, с образованием у спортсменов бывает напряженка. Но это им не мешает в профессии. Борис Березовский как-то перефразировал известную истину, сказав: «Для бизнеса образование не нужно. Образование нужно для того, чтобы тратить заработанное бизнесом». Круг замкнулся — это хорошо. — Были еще и обиды хоккеистов на вас. — Да ради Бога. Я особо по этому поводу не парюсь. Пойми, работа журналиста не состоит в обслуживании спортсмена. А некоторые понимают нашу профессию именно так. Но мы обслуживаем не спортсмена, а читателя. Именно у читателя мы должны вызывать интерес. Ты, знаю, считаешь фразу «Ваш покорный слуга» анахронизмом. — Да. — Это очень плохо. Потому как «Ваш покорный слуга» — четкое определение функций журналиста. «Слуга» — я общаюсь с читателем и подчеркиваю, что служу ему. Покорно служу. Потому что освещаю темы, интересные читателям. Не керлинг, как бы мне не хотелось. Оттого фраза «Ваш покорный слуга» вечная, она не может стать анахронизмом, пока выполнятся та задача, о которой я говорил. — Хорошо, кто ваш читатель? — Абсолютно не задумывался над этим... Тот, кто может и хочет читать мои тексты, есть мой читатель. И я никогда не упрощал свои мысли для определенной аудитории. — Вы пишете для читателей? — Нет, конечно. Не множественное число. — А для кого? — Для себя. — Почему? — Кто твой первый и главный читатель? Ты сам. Если ты сам не можешь прочитать свои тексты, никто другой их не прочтет. Журналистика преследует две цели. Цель «А» — заработать деньги. Мы профессионалы, журналистика — наш хлеб, за ничто работать мы не можем. Цель «Б» — высказать то, что тебя мучит, то, что у тебя наболело. Все остальное — принципиально не важно. *** — Самый серьезный конфликт за время вашей журналистской практики? — Серьезных не было. Ну, отказывали люди в интервью. А чтобы меня кто-то ненавидел… — То есть врагов в спорте у вас нет? — Я надеюсь, что есть. — Надеетесь? — Да. Журналист не может быть слишком сладким, чтобы его съели, или слишком горьким, чтобы его выплюнули. Если я критикую, то, естественно, вызываю к себе негативную реакцию. Возможно, враждебную. А как иначе? — И кто ваши враги? — Не знаю. Я могу предполагать, что они есть. Но залезть в голову людям, которые мною подвергнуты какой-то обструкции, не могу. Нельзя же исключать варианта, что они благодарны мне за критику и, все осознав, готовы носить меня на руках. — А друзья в спорте у вас есть? — Да. — Кто? — Дружу с Малофеевым. При этом я дружил с Курнениным. Дружу с Поповым, с Беляевым, Плаксиным. С Цыбульским и Зибертом в связке. Это биатлонный куст. Все — наставники. Я считаю, что в спорте главный отнюдь не спортсмен, а тренер. Хотя дружеские отношения, естественно, мешают профессии. — Вы беретесь критиковать друга, и рука зависает над клавиатурой? — Не зависает! Потому как ни в коем случае не буду этим заниматься. Никогда в жизни. — Вы будете еще писать про Малофеева? — В его поддержку, безусловно, буду. — А если Эдуарда Васильевича придется критиковать? — За что? — Давайте рассмотрим теоретическую возможность. — Теория здесь не нужна. Есть правило: «Если над твоим человеком висит какая-то опасность, вначале отбей его от нападок. А между собой вы потом как-нибудь разберетесь». — То есть журналисту лучше не дружить со спортсменом? — Любая привязанность журналиста мешает ему объективно исполнять свой профессиональный долг. Но мы же все люди. Без дружбы и симпатии обойтись сложно. — Когда-то вы жили в дружном коллективе газеты «Прессбол». Почему состоялся ваш развод? — Это объективная данность. Появились новый вызов и мотивации, которые заинтересовали не только меня, но и Володю Завадского, других ребят. Главное заключается в том, что после полученного предложения попробовать себя на новом месте я согласился тут же. Нам предложили делать газету самим. Завадский — главред, я — первый зам. Это было интересно. — И что потом? — Ушли со скандалом, камнями в спину. До сих пор кажется, что тогдашняя болезненная реакция на наш уход возникла из-за того, что мы вели переговоры со всеми сотрудниками «Прессбола», но никто об этом не рассказал редактуре. В итоге новость о нашем уходе стала для руководителей полным шоком. Поэтому ощущение неожиданности, может, и стало для того же Владимира Петровича Бережкова каким-то ударом. Но нас так сама редактура «ПБ» и образовывала, когда уводила людей из «СП». А так, у меня к «Прессболу» прекрасное отношение. К памяти об этой газете. Потому что мой «Прессбол» уже умер. У меня там погибли два друга. Сергей Левшин утонул. Я доделывал его последнее интервью — с Клюйвертом. Олег Сармант — мой стажер — попал под машину. Ну, и атмосфера та умерла. Это не хорошо, это не плохо — это объективно. Время идет, мы меняемся, ничего не стоит памятником. Если, конечно, есть тяга к жизни. Но при этом считаю условно умершим Александра Евгеньевича Борисевича. Это помогает мне сохранять к нему любовь. На какой-то из юбилеев (уже после нашего ухода) Борисевича уговорили что-то написать. И он напечатал приблизительно такую фразу, мол, любит до сих пор всех, в том числе и ренегата Завадского. О Васильеве вообще решил не упоминать. Но не в этом дело. Слово «ренегат»… Напиши «предатель». Напиши «отступник». Напиши «изменник». Нет — «ренегат». Это из оперы «Чья бы корова мычала». Поэтому для того, чтобы сохранить искренние любовь и уважение к Александру Евгеньевичу, я решил, что буду считать его условно умершим. Кстати, видел Борисевича недавно. В больнице, где, видимо, единовременно лежали близкие нам люди. Я порадовался, что он хорошо выглядит. — Какой же «Прессбол» живет? — Ну, какой-то же живет — современный. Мне бы не хотелось конкретики в данном отношении, ее все равно превратно истолкуют, что бы ни сказал. Дело в другом. Понимаешь, сотрудничество между нашими изданиями, вне зависимости от того, считает «Прессбол» «Спортивную панораму» своим конкурентом или нет, вряд ли будет. Потому что мы работаем на одном рынке бумажного носителя. Другое дело, что в нашем мире спортивной прессы сформировалась вообще довольно смешная ситуация. — Поясните. — Вот 4 июня в Большом театре оперы и балета состоялся премьерный показ оперы «Турандот». Прекрасная постановка. И теноровую партию исполнил молодой американец Марк Хеллер. Прекрасный голос. Мы ввели его в свою постановку. Это и есть элемент сотрудничества. То есть все для зрителя. А у нас привыкли к халяве. Вот твой сайт. На протяжении нескольких последних месяцев вы берете мой материал, нарезаете его и публикуете в качестве своих новостей. Со ссылкой — все легально. Ваше право. — Но? — Но никому не приходит в голову мысль: «Почему мы пользуемся вторичной информацией? Почему мы не можем заказать у него первичную?» Это потому, что у нас все принято получать на халяву. — Большинство новостей в лентах вторичны. — Да. Но если вы видите, что имеется резон публиковать выдержки из статей какого-то Васильева, нет ли смысла связаться с ним и сказать: «Не желаешь ли ты?» Хотя бы предложить. Ну, да ладно. — Общение по поводу интервью случилось еще в прошлом году. В таком виде мы и хотели получить информацию от вас… Давайте дальше о «Прессболе». Не страшно было покидать стабильное место и браться за что-то новое? — Сколько лет ты провел в спортивной журналистике? — Семь. — Ты пока только пишешь и не руководишь. Я же благодаря опыту «Спортивной панорамы» знаю, что к работе, которая замешана на полном обеспечении и решении финансовых вопросов, не годен абсолютно. Потому что я либо сгорю, либо кого-нибудь прибью. И сяду потом. Опыт работы вторым лицом в «Спортивной панораме» дал мне это осознание. Теперь я знаю, что мое дело — это писать. Ко всему остальному я индифферентен. И никакая гордыня не зовет меня в главные редакторы. Мне нравится писать. Я получаю от этого кайф. Если бы я остался в «Прессболе», быть может, меня до сих пор бы грыз червь сомнения. Потому как пробиться в этой газете наверх… Там уже все закостенело. Только уход кого-то из руководителей на пенсию или, не дай Бог, какие-либо несчастья, которых я никому не желаю, могут обеспечить работника среднего звена повышением. — Интересная позиция. — Чего в ней интересного? Позиция абсолютно очевидная. Руководители «Прессбола» в хорошем возрасте, в хорошей форме. Дай Бог им долго работать. Но молодое и среднее поколение «Прессбола» обречено не иметь своей инициативы. Нам в свое время это надоело. Мы начали расти уже в горизонтальном направлении. Потому и покинули газету. — Без обид, но, говорят, вас выгнали за редакционную пьянку. — Нет. Не правда. Сама легенда — глупость. Но я благодарен той армии моих добровольных помощников, которые совершенно на бескорыстной основе распространяют обо мне грязные, скандальные слухи, поддерживая мою репутацию сорвиголовы. Без них, без этих энтузиастов, мне бы сейчас это было уже трудно. Годы, однако. И если «Прессбол» 90-х был веселой редакцией, то в современной «Спортивной панораме» — сухой закон. И гласный, и негласный. Абсолютный. Только если бокал шампанского на Новый год и 8 марта. Ну, нельзя писать, находясь под действием какого-нибудь наркотика, алкоголя. Не говорю уже об абстинентном синдроме. *** — Что можете сказать о журналистах, которыми сейчас прирастают редакции спортивных СМИ? — Мои ребята хороши — Заяц, Якушев, Письменков. Их и редактор хвалит. Но это уже опытные асы. Растет еще несколько красавцев и красавиц. У вас есть в перспективе кем поинтересоваться. Скольких уже перетащили?! Если кто-то отслеживал состав нашей редакции, то обратил внимание, что я работаю исключительно с молодежью. Она мне уже очень сильно надоела. Фразу «Это мой последний набор» озвучивал неоднократно, как Венгер. Но как-то так получается, что ребята приходят снова, снова и снова… Люди же остаются неизменными. Другое дело, что меняется идеологическая надстройка. — Это общее место. Детализируйте, пожалуйста. — Это не общее место… Придется говорить о развитии либеральной идеи. Либеральная идея всегда атаковала три составляющие: экономическую состоятельность государства, нормы семейного быта и церковь, религиозность. Возьми «Анну Каренину». Там отслеживалась нетривиальная ситуация, когда женщина изменяет своему мужу, будучи венчанной в церкви. Ай-ай-ай! Теперь история вышла на следующий виток — однополые браки… Вот я и говорю, что надстройка меняется. Мне сложно, имея классическое образование, это понимать. Мне сложно признавать, что стали меньше читать. Интернет убивает журналистику, превращая ее в поток литературно не обработанной информации. Мне это не нравится. А людям почему-то кажется, что ничего лучшего нет и быть не может. — Что еще вам непонятно в нынешней молодежи от профессии? — Мне все понятно. — Что вы не разделяете? — Поверхностность, отсутствие образования или плохое образование. Еще плохое воспитание нервирует. — Вы как-то тестируете новичков? — Да, они должны прийти в редакцию с текстом. Не с пустыми руками. И тогда я сразу же могу понять, имеет ли смысл связываться с этим новичком. — Говорят, вы строгий. Можете и ударить. — Ну, кто тебе это сказал, тот, видимо, знает. *** — Понятно. Будем говорить про футбол? — Давай. — Чемпионат Беларуси в его нынешнем виде… — Переход на двухэтапную систему абсолютно бессмыслен. Это совок. Качество мы повышаем через количество. Пытаемся, вернее. — Что нужно для повышения качества нашего футбола? — Я бы вмешивался в базовые принципы. Как бы это ни показалось фантасмагорично, вводил бы запреты на использование различных оборонительных тактик. — То есть? Штраф за перебор ничьих, как в чемпионате СССР? — Допустим, да. Но пошел бы еще дальше. — Насколько? — Когда советский гандбол начал испытывать большие сложности, потому что стал медленным, было введено ограничение, как в баскетболе, на время ведения атаки. Результаты улучшились. — Как это перенести на футбол? — Пусть думают соответствующие специалисты. Пусть введут запрет на передачи назад с чужой половины на свою. Это очень деликатные моменты, потому как придется влезать в коренную систему, в ключевые правила. Но лучше так, чем никак. Что изменила к лучшему новая система розыгрыша чемпионата? Ничего. Разве что фавориты сейчас выглядят похуже, чем раньше. И Кондратьев правильно говорит, что ничего не меняется, в атаку команды не играют. Даже БАТЭ. — А команда Кондратьева меняется? — Ну, во-первых, мы не видели сборную слишком давно… Сборная Кондратьева… Приведу музыкально-театральный пример. Если ты приходишь на оперную постановку, сопрано, бас, тенора, баритоны появляются на сцене без мысли в голове, мол, у нас через пару месяцев большая премьера. Мол, надо готовиться, экономиться и прочее. Они берут ноты и выкладываются на сто и больше процентов. Да, в опере тоже хватает залетов. И слова забываются, и ноты берутся фальшиво, и оркестр порой киксует. Но все выкладываются здесь и сейчас. Как будто сегодня последний вечер их работы. И в Большом работает главным режиссером, читай тренером, умница Михаил Панджавидзе — ас, фантазер, но пограничник. Модерн — быть может, но пошлость — никогда. Восхищен его работой. Или взять моего армейского дружка Серегу Ковальчика — художественного руководителя театра имени М. Горького. Человек может разговаривать с тобой, чистить картошку, но он постоянно в творческом процессе. Башка постоянно работает. Среди тренеров таких вот фанатиков у нас раз-два и обчелся. К счастью, Георгий Петрович, пускай я на него сейчас и очень сильно раздосадован, из плеяды фанатиков, которые постоянно в процессе. За это ему стоит отдать должное. Потому какие-то надежды на преображение главной футбольной команды страны я питаю. Хотя Кондратьев не волшебник. Он не может поставить свою голову на другие плечи. Но Георгия Петровича определяет ответственность и любовь к делу. Я вообще считаю, что у настоящего мужика на первом месте профессия, а семья и еще что-то — на десятом. И между первым и десятым — огромная пропасть и никаких вторых-девятых мест. — Почему вы раздосадованы на Георгия Петровича? — Бытовой момент. Не думал, что заслужил к себе того отношения, которое он выказал. Ситуация была простейшей. Я послал не кого-нибудь, а Петра Зайца — хорошего и опытного — на интервью с Кондратьевым. Но Заяц вернулся из Дома футбола ни с чем. Георгий Петрович сказал, что «Спортивной панораме» интервью давать не будет по причине того, что мы опубликовали не понравившиеся ему высказывания Юрия Антоновича Пышника. Во-первых, Пышник высказался мягко и толерантно, и Пышник имеет право быть Пышником, а заодно и иметь собственное мнение. Во-вторых, я считал, что у нас такой уровень отношений, что если тебе что-то не понравилось, позвони и скажи. А эти показательные отлупы — это не ко мне. Но тем проще. Этот случай избавил меня от моральных обязательств. Естественно, мы не будем ничего выдумывать, но мы будем объективны. За что я Георгию Петровичу очень благодарен. С его, как Кондратьев говорит, учителем Юрием Анатольевичем Курнениным отношения выстраивались совсем иначе. Курненин не стеснялся набрать мой номер, наорать на меня, потом слушать, потом снова орать, потом встречаться, объясняться и уважать друг друга. Оттого отношения у нас были искренние, приятельские и великолепные. Без обид и досад. Но ничего. Христос тоже промахивался с учениками, хотя это чисто теологическое замечание, не имеющее отношения к Кондратьеву. *** — Ясно. По весне вы много писали о фанатах. Правильно понимать, что вы против идеи субкультуры? — Почему? Нет. Буду я против субкультуры или буду за субкультуру — какая разница? Субкультура претерпит какие-то изменения? Нет. Я признаю, что она есть. Но я против ее рекламы. Ее не нужно показывать крупными планами на телеэкранах. Она найдет своих адептов и без телевидения и дополнительного пиара. А вот для привлечения на трибуны традиционных болельщиков реклама нужна. В то же время популяризация ОФГ не очень-то мотивирует обычных болельщиков приходить на трибуны. А что до того, дескать, я против… Так как я могу быть против такой субкультуры? Тем более когда сам был к ней причастен. Правда, это было очень давно. 80-е годы. Тогда все только начиналось. — Вы болели за минское «Динамо»? — Ну, конечно. — Именно на зарождавшемся тогда фан-секторе? — Долго объяснять. Тогда все это было в другом виде. Могу лишь сказать, что к фанатам отношусь спокойно. Стараюсь их не замечать. — То есть вы за английский вариант смешения на трибуне абсолютно разных обывателей? — Да. Это единственный путь. Это не только английский стиль. Так было в СССР, так есть в Северной Америке. Все сидят вперемешку, все отлично себя чувствуют. — Вы говорили о показе футбола чуть выше. Разовьете идею о телевизионщиках? — Пишущий журналист — это элитарный журналист. Любой хороший пишущий журналист спокойно может работать на телевидении. Это пример Коли Стуло. Он писал, а теперь занимает хорошую должность на телевидении. Но журналист, начинающий с ТВ, никогда не сможет перейти в газету. Дальше — у нас сейчас в стране два комментатора. Один — великий, второй — настоящий. Владимир Новицкий и Паша Баранов соответственно. — А остальные? — Все остальные… Ну, они — молодцы. Они очень хорошие. Они все, надеюсь, любят спорт и, хочется верить, знают спорт. Но для работы комментатором (это особый труд) ты должен быть не столько спортсменом или болельщиком, сколько артистом. Требуется специально поставленный голос, приятный его тембр, чувство аудитории, юмор, способность быть ироничным и самоироничным. Кроме Новицкого (он же и пишет!) такими качествами не обладает никто. Да, Баранов — настоящий комментатор. Но ему мешает интернет. Хотя и Новицкому тоже. Мы часто общаемся по этому поводу. Говорю ему: «Бухгалтер убьет в тебе поэта». Новицкому нужно искать баланс. Но у него нельзя забрать интернет. Владимир Николаевич — трудоголик. Не потому, что хочет заработать все деньги на свете, а из-за кайфа. На Олимпиадах он постоянно сидит в пресс-центрах для пишущих журналистов и готовится-готовится-готовится. Без этого Новицкому будет просто скучно работать. Поэтому совсем его лишить такого инструмента, как интернет, было бы чудовищной жестокостью. Обожает человек воспринимать спорт не только артистически, но и через колонки цифр. — Давайте о вас. «Руслан Васильев — главный медиаэкстремист белорусского спорта». Как вы реагируете на подобные комментарии? — Это — пожалуйста. Прежде всего, если на меня так реагируют, то люди уже не понимают своего счастья. Значит, я своим текстом вывел их из состояния полудремы, апатии, безразличия и равнодушия ко всему окружающему. У них хоть что-то обострилось. И они даже вспомнили о том, что владеют грамотой и способны написать слово из трех букв. Они должны сказать мне спасибо, поклониться в ноги и прильнуть к перстам в поцелуе благодарности. Особенно если я их найду! Обрати внимание, быть маргиналом стало почетно. Потому как сейчас все элитарное настолько далеко от интернетного плебса, что оно — элитарное — действительно начинает становиться маргинальным. Плюс любой творец по своей сути маргинален. Вот ты, что, нормальный в среднестатистической норме? — Не особо. — Вот видишь. Значит, это почетно. Я же все-таки пытаюсь работать в жанре, который подразумевает фельетон, иронию, какую-то сатиру. И Свифт сказал: «Если сатирик не вызывает возмущения, он не сатирик, а ничто». Ну, и последнее, на этом мы закончим. Говорим о временах СССР. В Кировском театре Ленинграда была дана премьера балета Прокофьева «Ромео и Джульетта». На следующий день Сергей Прокофьев шел по городу. Шел-шел. Ему встретился один мужик, начал тыкать пальцем: «Я вас знаю. Вы — Прокофьев. Был вчера на вашей премьере. Мне она очень-очень не понравилась. Что вы на это скажете?» Прокофьев ответил: «Мало ли кому в кассе продадут билет». Все. Мы закончили. — Не-не-не. Расскажите о вашей реакции на мемы. — Мне о них рассказывали — сам не смотрел. Еще раз: мне интересно только то, что мне интересно. Но, как говорится: «Если на следующее утро после моей речи на меня не нарисовали карикатуры, значит, речь была неудачной». Теперь точно все.
«Спортивная панорама» развивается. Наши показатели не падают — растут».
«На последнем чемпионате мира по биатлону одна наша спортсменка сказала мне: «Вы использовали по отношению ко мне слово «закоперщица». Я не хочу быть закоперщицей. Я не тупая, но не знаю этого слова».
«Факт того, что баскетболистки относятся к себе абсолютно без иронии и воспринимают свою легендарность всерьез, конечно, поражает».
«Я никогда не упрощал свои мысли для определенной аудитории».
«Дружу с Малофеевым. При этом я дружил с Курнениным. Дружу с Поповым, с Беляевым, Плаксиным. С Цыбульским и Зибертом в связке».
«У меня к «Прессболу» прекрасное отношение. К памяти об этой газете. Потому что мой «Прессбол» уже умер».
«Молодое и среднее поколение «Прессбола» обречено не иметь своей инициативы. Нам в свое время это надоело».
«Поверхностность, отсутствие образования или плохое образование. Еще плохое воспитание нервирует».
«Я бы вмешивался в базовые принципы футбола. Как бы это ни показалось фантасмагорично, вводил бы запреты на использование различных оборонительных тактик».
«Если на меня реагируют, то люди уже не понимают своего счастья. Значит, я своим текстом вывел их из состояния полудремы, апатии, безразличия и равнодушия».