Журналист «Трибуны» вышел с суток – оказался в объятьях свободных спортсменов и рассказал, как терпел за решеткой (сколько таких интервью он сам взял до этого!)
Утром 16 июня вышел на свободу автор «Трибуны» Дмитрий Руто. 1 июня журналист оказался в Октябрьском РУВД Минска, а позже получил 15 суток за несанкционированное пикетирование по пресловутой статье 24.23. Задержали Руто за красно-белый футбольный шарфик в припаркованном во дворе автомобиле. Такие шарфики издавна находились в свободной продаже и пользовались популярностью у болельщиков на матчах национальной сборной.
Встречать Руто в Барановичи приехала целая делегация свободных людей белспорта – экс-пресс-секретарь брестского «Динамо» Ольга Хижинкова, волейболист Артур Удрис, самбист Степан Попов, гандбольный тренер Константин Яковлев, экс-футболист Василий Хомутовский, легкоатлет Андрей Кравченко, боец Иван Ганин и другие. Руто тут же оказался в объятьях этой группы – но, конечно, самые теплые эмоции получились от встречи с женой.
Руто не раз был интервьюером тех, кто побывал за решеткой – а теперь и сам оказался героем такого интервью, обстоятельно рассказав о том, как провел первую половину июня.
– Наслушался за полгода историй [об отбывании ареста], так что, когда дали сутки, подумал, что настоящий журналист должен и на себе все испытать.
В очередной раз убедился, что наша самая главная ценность – это люди. Люди, которые были здесь и в ИВС на Окрестина, – они двигатели страны, двигатели всех идей. Не знаю, какие цели преследуются задержаниями, но, мне кажется, они только укрепляют людей и их веру.
– Как вас задерживали?
– Банально. Приехал на работу, в машине был шарф красно-белый, без лозунгов, просто футбольный, он у меня с 1990-х годов еще. Мне позвонили, сказали, что моя машина мешает проезду. Вышел – ну и вот, до сих пор убираю машину.
Честно, давно была мысль, что рано или поздно это случится, поэтому вел себя максимально адекватно. Не видел смысла отпираться – ну взяли и взяли. Оперативник еще сказал привет передать коллегам, мол, если бы не огласка, то якобы просто пожурили бы и отпустили, а вот написали [о задержании] – тут надо уже протокол составлять.
– Как проходил суд?
– На самом деле суд не был цирком. У меня был свидетель из числа правоохранителей, который реально меня задерживал. Я его узнал по глазам, по прическе. Он реально рассказал все как было, мне не к чему было даже придраться. Судья спрашивала все по существу. Я все рассказал, высказал все смягчающие обстоятельства свои. Дали 15 суток после 10 минут перерыва. Почему сказал «спасибо» в конце? Доля сарказма там присутствовала, потому что я надеялся все-таки на штраф.
– Какие были условия в камере?
– В ЦИП у нас была четырехместная камера. Переполняемость колоссальная – на 10 квадратных метрах было до 20 человек. Так жарко было! Мы спали на полу без маек, все стремились под нижние шконки залечь. Отношение было сносное – никто не орал и на растяжки не ставил, ничего такого.
В Барановичах... Мы сюда приехали и подумали, что ЦИП – это рай. Мы жили в конюшне фактически. Переполняемости не было, но спать – это жесть просто. Камеры ниже уровня земли – сырость, плесень постоянная, еще и пол бетонный. Запрещали лежать днем, смотрели в глазок постоянно. Из еды под конец почему-то одна тушенка пошла. В камере говорили, что это место нужно просто перетерпеть – вот мы каждый день терпели, считали дни и все.
Чем занимались? Игр море: «Мафия», «Мафия» после обеда, «Мафия» после ужина... Книг не было, передач не было, писем не было. Но одному парню дошла телеграмма от родителей, они написали, что любят его. Подняла настроение всей камере. А так – мы просто сидели. Сидели, разговаривали, истории рассказывали, делились опытом. Офигевали от историй задержания: кого-то за две гвоздики взяли, кто-то якобы специально из другого города приехал пикетировать здание РУВД... Офигели еще от одной вещи. С нами был бомж, который украл бутылку водки в магазине, – ему дали две базовые и отпустили. А мы ничего не крали, никого не убивали – и нам дали по 15, по 30 суток.
Кого встречал за решеткой? В моей камере Анатолий Лебедько сидел, проводил политический ликбез. В соседней камере был бывший игрок «Городеи» Ростислав Шавель. Саша Ивулин и Ярик Писаренко сидели в соседней камере в ЦИП, мы периодически их слышали. Мне рассказывали, что он говорит, что книгу напишет. Они там с Яриком всех на ЗОЖ подсадили. Всех заставляют отжиматься. Со мной в камере сидели все политические, как мы их называем, «особенные». Есть еще отдельная когорта – «комментаторы», которые комментировали крушение самолета в Барановичах. Ими камеры постоянно пополнялись, их отлавливали очень жестко, несколько десятков человек было. Мы с «котиками» или «элитными» не сидели. У них матрасы, они ездили на работу – у них жизнь хорошая была.
Что помогало держаться? Постоянный, в хорошем смысле, галдеж, то есть у каждого всегда была какая-то история. Мы не скатывались на моральную поддержку, чтобы лишний раз не нагнетать. У нас два историка были, чуть ли не их средних веков лекции читали. У нас был один композитор, иранец, он нам 12 симфоний исполнил наизусть. Были музыканты – очень талантливые люди. Самое главное – это общение. Классно было, когда мы сидели в крайней камере и у нас окошко было открыто, которое выходило на дорожку за территорией, и мы смотрели на людей. Они нам махали, это тоже помогало. Мы представляли, что мы тоже так выйдем и помашем.
– Куда-то приглашали на беседы?
– Люди бывалые объясняли, что может прийти какой-то оперативник на профилактическую беседу или просто опросят по другому делу. Я попал на второй случай. Пришел сотрудник и сказал идти с ним. Было страшно – только суд закончился, а уже куда-то ведут. Но там был формальный опрос: где я был тогда-то, знаю ли такого-то и так далее.
Кстати, даже в ЦИП есть адекватные сотрудники. Может, это нам показалось, может, это они делали вид, но они как будто сочувствовали нам. Была одна сотрудница, она подходила и спрашивала: «Как у вас дела? А за что вас?». Как-то по-человечески. Один был, который запретил нам на окнах сидеть, а остальные нормальные.
