Алим Селимов: «Отец мечтал, чтобы я стал генералом»

Интервью генерального директора «Динамо», в котором есть Кадыров, ИГИЛ, борьба и ислам, и почти нет футбола.

– После завершения карьеры футболисты периодически собираются и играют в футбол. Что делают бывшие борцы?

– То же самое: собираемся и играем в футбол. Правда, есть у нас и своя забава – борцовский баскетбол. Он не совсем похож на классический и скорее ближе к регби. Стандартные правила отменяются, пол застилается матами. Задача – убежать и забросить мяч в кольцо. Но прорваться через соперника сложно – все хотят тебя завалить. Должны хорошо работать мозги, чтобы быстро находить своего партнера и отдавать пас. Когда получается играть в одно касание, это очень здорово.

– Скучаете по ковру?

– Конечно. И тогда я иду к ребятам в зал и выхожу на ковер. Я всегда в форме. Несколько раз в неделю хожу в тренажерный зал. Парочку раз бегаю в футбол, один – плаваю. И еще один борюсь.

– Кстати, профессиональные футболисты, с которыми играете, о вас положительно отзываются. Говорят, хорошее понимание игры.

– Вы такое слышали?

– Да.

– Когда узнал игру изнутри, жутко захотелось стать футболистом. Ведь добротно действуя на нашем среднем уровне, можно хорошо жить и зарабатывать. В этом есть плюсы. Все совершенно не так, как в борьбе, где единственная мысль – хочу стать первым! – перебивает финансовую составляющую. Ты видишь впереди «золото» чемпионата мира, Олимпиады, а о деньгах даже не думаешь.

– Ранее о футболистах вы были не самого высокого мнения.

– Теперь не могу сказать, что у ребят легкие тренировки. Когда увидел отношение некоторых к своему делу, мнение поменялось. Парням реально тяжело после занятий, и они возвращаются без задних ног. Стал понимать, что на кусок хлеба футболисты зарабатывают тяжелым трудом.

Понятно, что сачки есть в любом виде спорта. Но кто работает хорошо, достигает высоких результатов. И не важно, командный вид спорта или нет. Все зависит от человека. Если ты требователен к себе, выжимаешь максимум, хочешь становиться лучше и делаешь для этого все возможное и невозможное, то в итоге  достигнешь всего. Но надо работать. Вот Криштиану Роналду, к примеру. Португалец много работает, чтобы быть лучшим. Приходит на тренировку за два часа до ее начала, а уходит через два часа после окончания. И мне непонятно, чего хотят достичь 20-летние парни, которых сдувает с занятия сразу после свистка. Когда мне было 20, я мог пять раз в день тренироваться и не уставать.

Нужно всегда быть самокритичным и недовольным собой. Никогда не искать причины неудач в ком-то другом, слов о том, что засудили, не произносить. Не оправдывать плохие результаты болезнью, потому что болезнь – не оправдание: профессионал должен следить за своим здоровьем.

– В детстве у вас была возможность стать футболистом?

– Да. Я с маленьких лет был привязан к спорту и соседи хотели, чтобы их дети играли со мной. Знали, что мальчишки будут на правильном пути. Знали, что я не буду курить, пить и красть. Мне было девять, я тогда первый год борьбой занимался. В голове были только школа, зал и футбол. Ну и разные детские игры. Скажу больше. Взрослые доверяли мне присматривать и за маленькими детьми.

Недалеко от нашей улицы был большой и красивый совхозный парк, в котором росли туи. Возле небольшого склада была полянка, где мы били пенальти. Но в 90-х все это начало разваливаться и приходить в запустение. Тогда мы с ребятами решили, что надо сделать футбольное поле. Взяли топоры, пошли в парк и выкосили все туи. Сосед работал на грейдере. Я попросил, чтобы он выровнял получившуюся площадку. Представляете, какое было время, что даже работающий в совхозном парке грейдер не привлекал внимания! В итоге получилось отличное небольшое поле. Сбили ворота, а сетки сделали из мешков, в которых лук продавался. Красные такие. Поле стало центровым местом села.

– Вы родились в Касумкенте. Что это за место?

– Это довольно большое раскинутое село с населением тысяч в 18. Находится на равнине, но в предгорном районе. Сразу за селом раскидываются бугры – начало гор. В эти холмы я каждое утро бегал.

Касумкент – центр Сулейман-Стальского района. Сулейман-Стальский – национальный лезгинский поэт. Он не умел писать на русском и сочинял на лезгинском языке. Как-то в Москве встретился с Максимом Горьким, после чего Горький назвал Стальского Гомером 20 века.

– Чем лезгин отличается от других национальностей Дагестана?

– Национальности дагенстанец нет. Есть общее название людей, которые живут в Дагестане. Коренных же национальностей очень много. Лезгины отличаются от других языком, культурой, обычаями и традицией. В принципе, как и большинство национальностей друг от друга.

– Лезгины придумали лезгинку?

– Это игра слов :). Лезгинкой танец называется относительно недавно. Ансамбль, который его исполнял, создал человек по фамилии Лезгинцев. От этого и пошло. Прежде называли просто – быстрый зажигательный танец.

– Умеете танцевать?

– Да.

– Все выходцы с Кавказа умеют?

– Нет, но пытаются все. Это не так просто, как кажется. Кстати, нашим футболистам не мешало бы попробовать поучиться – хорошо развивает координацию. Надо очень быстро двигать ногами и не сбиваться с ритма. Каждое движение контролируется. Качественная лезгинка видна по ногам, по осанке и по движениям рук танцора. Да и по поведению тоже. Танцор должен держаться уверенно и смело, а двигаться четко и резко.

– Кавказ – место, где уважение к старшим возведено почти в абсолют. Как оно вырабатывается?

– Уважение передается из поколения в поколение вместе с материнским молоком. Нас учат уважать старших с самого детства. Да и религия способствует. К сожалению, сейчас мусульманство преподносится не с той стороны, с которой я его знаю. Из ислама сделали зло. Будь я человеком другой религии, какое мнение у меня сложится от информации, которая идет со всех сторон? Для людей, живущих в Европе, ислам только плохой. Всем показывают только одну сторону медали. Если кто-то захочет взглянуть на другую, он увидит иную картину. И в том числе узнает о почтении к родителям. У нас говорится, что «рай находится у ног наших матерей». Это предложение у меня в голове с малых лет. Мы никогда не сможем отблагодарить наших родителей. Чтобы ни делали, как бы ни старались – никогда! Мы всегда будем в долгу перед ними.

– Провинившегося ребенка в Дагестане наказывают или объясняют, как надо правильно себя вести?

– В каждой семье по-своему.  Я был младшим ребенком в семье и отец  меня очень любил и баловал. Он умер, когда мне было шесть, и меня фактически воспитал старший брат. Кроме него у меня еще было две старшие сестры. Так вот брат сперва наказывал, а потом садил перед собой и объяснял, почему это сделал. Но просто так никогда не наказывал.

– В детстве вы играли на барабане и хорошо рисовали. Почему не связали будущее с искусством?

– Я видел себя только в зале. Хотел проявить себя не в музыке или рисовании, а именно в борьбе. В художественную школу я ходил со второго класса, а на борьбу пошел в третьем. И почти сразу понял, что искусство – не мое, и сосредоточился на борьбе. Хотя до сих пор неплохо рисую.

Вообще, изначально шел на волейбол. В доме напротив жила тренер по волейболу. И мама попросила ее отвести меня на занятие, чтобы я развивался. Бродил по залу с волейбольным мячом под мышкой. А конструкция комплекса была такой, что вентиляционная труба из борцовского зала проходила через волейбольный. И было очень хорошо слышно, что происходит за стенкой. Я слушал крики тренеров, свистки и шум и думал: «А че это там такое?» Мне стало интересно. Вышел на улицу, нашел вход в тот зал, открыл дверь и просунул голову. Зальчик был небольшой, но там шла настоящая работа. Тренер увидел меня, посадил в углу: «Присматривайся». А после занятия подошел и спросил: «Хочешь быть настоящим мужчиной?» Ответил, что хочу. Тогда он добавил: «Завтра жду в зале».

– Почему в вашем регионе так много успешных борцов?

– Мы с малых лет стараемся соревноваться. Всегда хотим доказать, что лучше кого-то. Можно сказать, растем в соревновательном режиме. В школе во втором классе у нас было три шефа, которые решали все конфликты и наводили порядок – главный и его «замы». Я всегда был первым. Как выбирали? Проводили соревнования: кто больше подтянется, отожмется на брусьях и так далее. Ну и, конечно, при помощи драки один на один. Главное было завалить соперника и удержать внизу. Уже тогда стремились показать, что сильнее других.

И мы растем так вплоть до попадания в залы, где начинается настоящая конкуренция, и ее никто не боится. Каждый борец пытается доказать себе и близким, что может многое. Каждый думает, что может победить любого соперника. Соперник думает так же. И создается среда, в которой рождаются самые сильные борцы в мире. Больше нигде такого нет!

– Однако ваш отец хотел, чтобы вы стали военным.

– Это было его мечтой. Он всегда говорил, что я стану генералом. В Питере жили его друзья, которые приезжали к нам каждое лето. Один из них был подполковником. У него с отцом была договоренность, что после седьмого класса я поступаю в питерское суворовское училище. И я знал, что поеду. Отец со мной постоянно разговаривал на эту тему. Но после его смерти об этом говорить перестали.

– У кавказцев война в крови?

– Это не про меня. Я – мирный человек. Не люблю конфликтов и никогда не лезу на рожон. Но если что-то коснется моих родных, близких и друзей, война проснется. Мне кажется, так бывает с любым человеком.

– Чеченская война вас как-то затронула?

– Мне тогда было 13. Я смотрел телевизор, понимал, что происходит, но на себе не ощущал. Мы жили далеко от границы. А вот приграничным районам доставалось. В Кизляре, если помните, боевики захватили больницу. Было очень много жертв и пострадало очень много людей.

– Сейчас для Дагестана большая проблема ИГИЛ. По словам главы республики, организации присягнуло от 600 до 900 человек.

– Реальная цифра на самом деле больше. В Дагестане, к сожалению, молодежь поддается влиянию ИГИЛовцев. Причем туда попадают дети из благополучных семей. Вербовщики – профессионалы своего дела. Затуманили молодежи разум. В местах, где образование у людей не самое хорошее, это делать проще. Говорят, мол, будем бороться за правое дело, что там погибают братья – и парни едут.

Власти с этой тенденцией пытаются бороться, но и местные жители своими силами тоже выбивают дурь из головы. В мечетях перед каждой молитвой читается лекция о том, что ИГИЛ это не правильно.

– Как относитесь к халифату?

– Плохо. Изначально по своей задумке это было хорошее образование, но когда туда влезла Америка, все закончилось. Это мое видение ситуации. ИГИЛ – это инструмент в руках Запада и все об этом знают.

– Из Касумкента кто-нибудь уехал воевать за Исламское государство?

– К сожалению, да. По моим подсчетам человек десять. Молодые ребята лет 20-24. Когда я уезжал в Беларусь, они были маленькими,  поэтому лично никого не знал. Но хорошо знал их родителей.

– Что значит быть правоверным мусульманином?

– Если упрощенно, то надо соблюдать все предписания. Сейчас я не могу себя таковым назвать. Я молюсь, но не могу совершать все обряды, так как Беларусь не исламская страна.

– В бытность борцом соблюдали?

– Старался. Самой большой проблемой было соблюдение поста Ураза-Байрам. До захода солнца нам нельзя ни пить, ни есть. А всегда получалось, что я в это время готовился к соревнованиям и тренировался трижды в день. За одно занятие терял по три литра пота, а пить нельзя! Это было невозможно. Поэтому, чтобы не терять форму, не постился. Но если выпадал выходной – соблюдал.

– А в Дагестане?

– Так получилось, что религию я начал познавать почти перед самым отъездом в Беларусь, в 14 лет. Читал, изучал традиции. До этого просто молился, но пост не соблюдал. Правда, у профессиональных борцов поблажек на Уразу нет. Ни один имам не возьмет на себя такую ответственность перед Богом.

– Слышал историю, что весной мусульманин Мунир стал поститься. В результате сильно похудел и не мог толком тренироваться и играть. И через какое-то время ему дали разрешение не соблюдать пост. Правда?

– Отчасти. Несколько дней он держал Уразу, а потом заработал пищевое отравление и заболел. Поэтому не играл. Мунир действительно хотел, чтобы его освободили от поста. Мы ходили с ним в мечеть и пытались поговорить с имамом, но он на это не пошел. Но в итоге ливийцу разрешили. Правда, я не знаю кто. Но точно не белорусские священнослужители.

– Вы когда-то говорили, что вам нравится ислам, который проповедует Рамзан Кадыров. За это на вас обрушились люди в интернете, напоминая о фотографиях Кадырова с боевиками во время чеченской войны. Что вы имели тогда в виду и как реагировали на комментарии?

– Я никогда не читаю комментарии и мне абсолютно не интересно, что пишут. Всегда найдутся критики, которые будут тобой недовольны. И не важно, что ты будешь говорить, ты все равно будешь говорить не то.

Теперь о словах про Кадырова. Вспомните, что пережила Чечня в 90-е, и посмотрите, что с ней стало сейчас. Пройдитесь по улицам. Там очень безопасно. Посмотрите, как Грозный и Гудермес украшены к Новому году. В республике сухой закон, люди не пьют. Никто не ругается матом в общественных местах. У нас иногда невозможно в парке с детьми погулять – слух режет. Я, бывает, принципиально останавливаюсь и делаю замечание. Раз кто-то укажет молодежи, два, три – нормальный человек задумается. И в следующий раз, прежде чем ругнуться, обернется и посмотрит, нет ли кого-то рядом.

В Чечне культура общения на высоком уровне. Гаишники останавливают машину, только если водитель что-то нарушил. Никогда не придерутся. Дороги идеальные, кругом красота и чистота. Кадыров проповедует правильный образ жизни. Проповедует хорошее отношение ко взрослым и родителям. Разве это плохо?

– Нет.

– Молодежь увлечена здоровым образом жизни. Отношения между мужчиной и женщиной поставлены в рамки. В Чечне нет разврата. Разве это плохо?

– Нет.

– Так почему я не могу сказать, что он делает все правильно? Да, у него есть фото с полевым командиром Басаевым. Но еще в 1998 году на конгрессе мусульман Северного Кавказа ваххабизм был осужден. Отец Рамзана, уважаемый муфтий Чечни Ахмад Кадыров, публично признал свое заблуждение в отношении ваххабизма. И Рамзан это признал. Сейчас он искоренил терроризм из Чечни. Борется, как сам говорит, с шайтанами и побеждает.

– После переезда в Мозырь сталкивались с трудностями на почве религии?

– В принципе, нет, так как в тот момент для меня была фактически одна религия – борьба и спорт. Так нельзя говорить, но так и было. Я молился, но в голове была только борьба. Я днем и ночью думал, как стать лучшим спортсменом.

Правда, в Гомеле случилась одна не очень приятная история. На улице Шилова в каком-то полузаброшенном складе мы сделали себе молебную комнату. Сделали там небольшой ремонт, но здание с какими-то нарушениями продали. И когда мы пришли в пятницу молиться, новые хозяева нас туда просто не пустили. Тогда мы застелили двор большой пленкой, положили наверх коврики и помолились прямо на улице. А вскоре в другом месте сделали достаточно большую для Гомеля молебную комнату, которая работает до сих пор.

Для меня тогда главная сложность была в другом. Мне было 15. Я жил в чужой стране без родителей и очень тосковал по ним, дому и друзьям. Но меня здесь очень хорошо приняли. У меня никогда не было конфликтов на национальной почве. Я уважал людей, традиции и культуру. Учил белорусский язык и историю. Понимал, что должен выучить то, с чем могу столкнуться в любой день.

– Оставшись в Дагестане, могли достичь таких же успехов в спорте?

– Вообще, я ехал в Беларусь без мыслей остаться. Рассматривал поездку как летний сбор. Но после первого занятия тренер Малик Эскендаров – дядя моего друга, с которым мы приехали, – сказал: «Ты мне нужен тут». И я начал работать. И могу сказать, что если бы в Дагестане трудился столько, сколько пахал здесь – достиг бы. Пробился бы через Россию. Я вспоминаю, как работал, и хочу, чтобы наши футболисты так же тренировались. Тогда бы футбол пошел далеко вперед.

– Дядя вашего друга вас усыновил. Для чего?

– Когда он сказал, что хочет это сделать, я первым делом подумал о гражданстве. Но не тут то было. Мне пришлось еще два года показывать результаты. И только после того, как я начал выигрывать все старты в России, в меня поверили и дали белорусское гражданство.

– Вы двукратный чемпиона мира. Какая из двух золотых медалей ценнее?

– Вторая. После «золота» в 2005-м многие говорили, что я выиграл случайно. Хотя я, понятно, с этим не согласен. В финал случайно не попадают. На своем пути я обыграл чемпиона мира, чемпиона Европы и серебряного призера Олимпиады. Будь я случайным человеком, прошел бы их? Вряд ли. Но вокруг так много об этом говорили, что я в какой-то момент засомневался в себе. И очень хотел доказать что это не так.

К чемпионству в 2011-м мы с тренером Игорем Петренко шли через серьезные трудности. Я был после тяжелой травмы. У меня было травмировано колено, болталось плечо и были порваны связки голеностопа. Перед каждой тренировкой я себя бинтовал и становился похожим на мумию. Такие трудности меня заводили. Я верил в себя и очень хотел доказать «доброжелателям», что я лучший. Поэтому вторая награда ценнее. И после триумфа никто не говорил, что я выиграл случайно.

– Из спорта ушли из-за травм?

– Да, если бы не они, я бы сейчас готовился к Рио. В 2013-м у меня выскочило плечо. Я не мог тренироваться – левая сторона тела не работала. Лечился и восстанавливался восемь месяцев. За это время все взвесил и завершил карьеру. Решил посвятить себя семье. Тем более жена была беременна вторым ребенком. Решил пожить ради нее и детей.

– Вы по-прежнему не моете посуду и не убираете дома?

– И одежду свою не стираю, и кушать не готовлю. Это женские обязанности. Но рубашки и брюки глажу. Я люблю это делать. Получаю удовольствие. Но и жена не ходит в парандже. Она не будет забивать гвозди, вешать телевизор или долбить в стене дырку. Это все сделаю я. И деньги принесу, чтобы все были сыты, одеты и обуты. Чтобы вся семья жила в тепле и комфорте. Я для этого очень стараюсь. Пока вроде получается.

– Юрий Чиж рассказывал, что сперва хотел вас сделать главным тренером сборной по борьбе. Но потом передумал и решил не бросать молодого под танки, и предложил должность генерального директора «Динамо». Это легче, чем «под танки»?

– В итоге попал под гаубицы :). Под танками было бы легче, но я не боюсь сложностей. Я знал, куда иду. Знал, что здесь большая ответственность, и что Юрий Александрович может спросить. Я максимально отдаюсь работе. Конечно, меня многие не воспринимают: борец, и все такое. Но я не меньше любого футболиста и предыдущих руководителей переживаю за клуб и хочу достичь максимальных результатов. Получится или нет – покажет время. Но говорить сейчас что-то о футболе не буду – мы же договорились, что интервью не об этом.